Дайджест Новостей Туризма

Что-то, похожее на невидимый туман, с легим шелестом двигалось над
холмами. Движение без тела утомило его и это что-то еле перемещалось. Оно ни
о чем не думало. В последний раз ему приходилось думать несколько месяцев
назад, когда еще был жив мозг, с помощью которого оно мыслило. Всегда они
умирают. Теперь оно снова осталось без тела и ему было страшно.
Оно могло бы спрятаться в одном из этих курчавых белых созданий, что
нервно блеяли, когда оно крадучись проскальзывало мимо. Но мозги у них были
совершенно бесполезны, они могли думать лишь о траве и о том, как наделать
еще таких же блеющих существ. Нет. Они не подойдут. Ему нужен, ему просто
необходим самый лучший ум: сильный, могучий - ум, который будет охранять
его.
Оно искало…

Новые ботинки были совсем неправильные. Они были негнущимися и
сияющими. Сияющие ботинки! Какое позорище. Чистые ботинки - совсем другое
дело. Нет ничего плохого, в том чтобы навести на них немного глянца, чтобы
от сырости предохранить. Но ботинки должны служить вам, вот зачем они нужны,
а не для красы.

Старики с трясущимися коленями широко шагали возле возов, дергались
поминутно всем телом в сторону от рвущихся снарядов, подгоняли храпевших и
бившихся лошадей.
Поручик Громов стал нервничать. Его бесило, что семьи партизан
безнаказанно уходили из села. Офицер менял прицел, промахивался, раздраженно
ерзал на сучке, ругался.
Граната с воем лопнула в самой середине обоза. Задние колеса телеги
Жарковых прыгнули вверх. Мать и сын, молча, не вскрикнув, свалились,
обнявшись, на дорогу. Рядом тяжело рухнула большая туша лошади с оторванной
головой. Пыль вокруг убитых сразу стала красной.
Черный бинокль радостно дернулся в руках Громова и, блеснув на солнце,
остановился, стал ощупывать теплую кучу костей и мяса. Офицер с легким
волнением весело уронил в трубку:
— Хорошо! Два патрона! Беглый огонь!
Бах-бах! Бах-бах! Бах-бах! Бах-бах! — быстро бросила батарея восемь
снарядов. Разбитые телеги сгрудились в кучу; лошади, издыхая, дергали
ногами; с вырванными животами, оторванными ногами и руками, с разбитыми
черепами валялись люди. Кто-то стонал. Мертвые руки Жарковой сжимали
маленькую головку Васи. Русые, пушистые волосы ребенка слиплись, стали
красными. Головки убитых детей среди груды разломанных телег, дохлых
лошадей, мертвых и раненых людей пестрели нежными цветками голубеньких,
черных, синих глазенок, сверкающих еще не высохшими слезами.
Красное пятно росло, расползалось по дороге.

Снаряды рвались далеко за цепью, в селе. Белые облачка шрапнели
клубились над Широким, и тяжелый дождь крупными каплями картечи с треском
низал дощатые крыши, дырявил заборы, ворота, звенел осколками выбитых
стекол. На улицах в прыгающих, крутящихся столбах черной пыли огненными
красными лоскутами рвались гранаты. Клочья огня вспыхивали, и тухли спереди
и сзади десятка запоздалых подвод, спешивших к северному концу села. Поручик
Громов не мог взять верного прицела. Крестьянские телеги, тяжело скрипя,
медленно ползли между домов, трещавших от взрывов. На возах в беспорядке,
наспех высоко были навалены сундуки, самовары, цветные половики, подушки, на
самом верху метались и громко плакали ребятишки, охали, крестились,
всхлипывали женщины.
Гранаты давали или перелет, или недолет. Шрапнель рвалась слишком
высоко, и ее пули, ослабев, сыпались на обоз, никому не причиняя вреда.
Круглый кусок горячего свинца упал на беленькую головку семилетнего Васи
Жаркова. Мальчик вскрикнул, испуганные большие черные глаза, широко
раскрывшись, остановились. На полные розовые щечки брызнули искрящиеся капли
слез.